Я всегда любил читать биографии режиссёров, психологов, психоаналитиков. А недавно подумал, что интересно было бы так же посмотреть и на свою жизнь: вспомнить, почему я вообще когда-то увлёкся психологией и как всё это началось.
И тут я сразу вспомнил Лёху Лесникова.
Рок-н-ролл
В середине девяностых он был моим лучшим другом. Нам было лет по пятнадцать, мы вместе подсели на тяжёлую музыку и решили, что сами тоже должны играть. Я взял бас-гитару, Лёха барабаны.
Мы тогда очень сильно друг друга разгоняли. Если находили новую группу, оба её слушали. Если я чему-то научился на басу, хотелось сразу показать Лёхе. Если он осваивал что-то на барабанах, мы тут же пытались играть вместе.
У меня уже тогда была такая особенность: если что-то серьёзно цепляло, я начинал этим заниматься практически фанатично. Я решил, что хочу стать лучшим бас-гитаристом города, и около года занимался по восемь-десять часов каждый день.
Где-то через полгода обо мне уже начали говорить местные музыканты, появились публикации в газетах. Потом были группы, концерты, и в итоге я оказался в «Субкультуре», одной из самых известных рок-групп Усть-Каменогорска.
При этом я всё время снимал происходящее вокруг на видеокамеру: репетиции, концерты, музыкантов, обычные тусовки. Уже тогда думал, что когда-нибудь из этого может получиться фильм.
Сейчас, почти через тридцать лет, я пересматриваю и монтирую эти записи для документального фильма «Субкультура. Легенды провинциального рок-н-ролла».
С Лёхой наша общая музыкальная история довольно быстро прервалась. Он был очень сильным математиком, выиграл олимпиаду и уехал учиться в Новосибирск.
Следующие несколько лет мы почти не виделись. Я ушёл в музыку, играл, выступал и параллельно продолжал первое образование, связанное с организацией и безопасностью дорожного движения.
А потом совершенно случайно в моей жизни появилась психология.
Всё началось с одного слова
На одной пьянке я познакомился с парнем постарше, который очень уверенно рассуждал о психологии. Особенно ему нравилось слово «сублимация». Он так хорошо объяснял, что это такое, что все вокруг воспринимали его чуть ли не как специалиста. Я тоже сначала подумал, что человек реально в этом разбирается, и начал его расспрашивать.
Через какое-то время выяснилось, что психологом он вообще не был. Насколько я помню, у него сестра училась на психолога, а он просто выучил один термин из её учебника и теперь рассказывал его в компаниях.
Но меня уже зацепила сама тема. Я спросил, откуда он всё это взял, и так впервые добрался до Фрейда.
Причём я не просто решил прочитать книгу и посмотреть, понравится или нет. Первые страницы оказались для меня довольно тяжёлыми.
Психоаналитические термины шли один за другим, я постоянно останавливался, искал значение, пытался понять и запомнить. Иногда несколько страниц занимали огромное количество времени.
Наверное, именно тогда я впервые решил, кем хочу стать. Мне хотелось разобраться в психоанализе профессионально, почти как исследователю. Поэтому книгу я изучал буквально от начала до конца.
Друзья заметили моё новое увлечение и начали приносить всё, что могли найти по психологии. Так ко мне попали «Философские сказки» Николая Козлова. После Фрейда они читались намного легче, но меня тоже очень зацепили.
Козлов много писал о человеческих отношениях и приводил примеры из собственной жизни. Постоянно упоминал свой клуб в Москве. А я сидел в Усть-Каменогорске и почему-то всерьёз думал о том, как было бы интересно однажды туда попасть и познакомиться с ним.
Спустя примерно пятнадцать лет я уже жил в Москве и снимал фильм «Москва-Питер. В поисках счастья!». Николай Козлов стал одним из важных героев этого фильма.
В конце девяностых я, конечно, не мог представить себе, что так получится.
Но это уже другая история.
Книги вообще были для меня ощутимой покупкой. Некоторые я брал у знакомых, на некоторые копил. Помню книгу по гипнозу, на которую долго смотрел в магазине, прежде чем смог купить.
И отношение к книгам у меня тогда было довольно странное: если я читаю о каком-то методе или упражнении, мне недостаточно просто понять, что там написано. Хотелось попробовать самому и увидеть, работает это или нет.
Психология постепенно стала занимать всё больше времени. И именно тогда из Новосибирска вернулся Лёха.
Встреча через несколько лет
Я шёл к нему с ощущением, что сейчас расскажу старому другу что-то совершенно невероятное. Хотел сказать примерно так: «Чувак, рок-н-ролл, конечно, круто, но я тут Фрейда открыл. Есть психоанализ, и это вообще что-то другое».
Прихожу к нему домой и вижу огромное количество книг.
Я даже спросил:
«Ты что, книжный магазин ограбил?»
Оказалось, что в Новосибирске он действительно работал в книжном магазине, и часть заработка там можно было получать книгами. Из всего ассортимента Лёха выбирал в основном психологию и философию.
Я ещё толком не успел начать рассказывать ему про Фрейда, а он уже спрашивает, читал ли я Бэндлера и Гриндера, знаю ли, что такое НЛП, читал ли Ошо.
Вот это меня тогда реально удивило.
Мы несколько лет жили в разных городах, почти не общались, занимались совершенно разными вещами, а встретились и выяснили, что оба независимо друг от друга сильно увлеклись примерно одной областью.
Получилось почти то же самое, что раньше с музыкой. Мы начали обмениваться книгами, обсуждать всё подряд, рассказывать друг другу, что нашли нового. Только теперь вместо групп и музыкантов были Фрейд, психология, философия, гипноз.
Первый гипноз
Летом 1999 года мы вместе пошли на психологическую школу в Усть-Каменогорске. Первый курс назывался «Эриксоновская коммуникация», его вёл Лев Миникес. Следом шла «Терапевтическая модель НЛП» Юрия Чекчурина. По двадцать часов каждый курс.
Сертификат с этих занятий у меня сохранился, но недавно я нашёл кое-что для себя намного интереснее.
Среди старых видеокассет оказалась запись с того самого семинара.
Лидер группы «Субкультура» мне оцифровал её и впервые примерно за четверть века снова увидел этот зал, Миникеса, участников, Лёху и самого себя.
Странное ощущение: много лет помнишь какую-то историю так, как она отложилась в голове, а потом внезапно можешь посмотреть, что происходило на самом деле.
На семинаре мы практиковали эриксоновскую коммуникацию. Для меня тогда это сильно отличалось от того, как я раньше представлял гипноз. Я ожидал чего-то более очевидного, когда человека специально вводят в какое-то состояние. Здесь многое происходило прямо внутри обычного разговора.
В какой-то момент Миникес дал нам практическое задание. Лёха работал со мной в паре. Я видел, как пробуют другие участники, и у многих упражнение получалось только частично. Потом настала наша очередь, и у нас получилось хорошо. Миникес отдельно отметил мою работу.
Я это и раньше помнил, но теперь увидел на записи.
Меня тогда поразила не столько похвала, сколько сама ситуация. Лёха прекрасно понимал, что я выполняю упражнение. Люди вокруг тоже знали, что происходит, и наблюдали. И всё равно определённым образом построенная речь давала заметную реакцию.
Там же был другой эпизод, который я помню до сих пор. Миникес просто разговаривал с молодой женщиной. Ничего внешне особенного не происходило, и в какой-то момент мне даже стало скучновато.
Потом он спросил её, сколько ей лет, а она совершенно серьёзно ответила, что ей четыре года, и стала рассказывать что-то про мальчишек, которые дёргают её за косички.
Я сидел и пытался понять, что пропустил. Хотелось буквально отмотать разговор назад и найти тот момент, когда всё изменилось.
Где начался гипноз, если я его даже не заметил?
После этих занятий мы с Лёхой ещё долго всё обсуждали. Психология постепенно становилась для нас уже не просто интересной темой, а чем-то, во что хотелось лезть всё глубже.
Новосибирск
Через некоторое время Лёха снова уехал в Новосибирск, а потом прислал мне обычное бумажное письмо. Он написал, что где-то под Новосибирском будет большой фестиваль психотехнологий и туда надо приехать.
Я поехал.
Там всё происходило практически непрерывно. С утра до поздней ночи шли занятия разных направлений: психоанализ, гештальт-терапия, НЛП, гипноз, психодрама. Можно было переходить из одной группы в другую и смотреть, насколько по-разному разные школы понимают человека.
Мне было интересно почти всё, но довольно быстро я понял, что больше всего меня затягивает психоанализ. Мне уже было мало увидеть реакцию человека или научиться менять его состояние. Хотелось понять, откуда эта реакция вообще берётся, почему человек повторяет один и тот же сценарий, что он от себя прячет и почему иногда сам не понимает собственные поступки.
На одной из групп я познакомился с Игорем Ляхом. Он производил впечатление очень глубокого и виртуозного терапевта. Почему-то мы сразу начали много взаимодействовать: я сидел практически рядом, постоянно задавал ему вопросы, он отвечал, обращался ко мне.
И там же я впервые увидел Андрея Зайцева.
Он был совершенно другим. Более резким, прямым, местами даже агрессивным в хорошем смысле. Он что-то комментировал, спорил, иногда поправлял Ляха, и меня особенно удивляло, что Лях спокойно с ним соглашался или продолжал обсуждение.
Я смотрел на Зайцева и чувствовал в нём ту самую энергию психоанализа, которую до этого представлял себе по книгам Фрейда.
После занятия он пошёл по коридору санатория, я его догнал и сказал примерно так:
«Кто вы вообще? И как можно научиться тому, что вы делаете? Я хочу стать вашим учеником».
Он ответил очень просто: хочешь учиться, организуй мой тренинг у себя в городе.
Я записал его телефон.
Два тренинга
Когда я вернулся в Усть-Каменогорск, мне хотелось продолжить то, что началось в Новосибирске.
О Зайцеве я рассказал Зиаде Сабыровне, преподавателю психологии, которая очень меня поддерживала. Студенты даже шутили, что она моя вторая мама.
А ещё я позвонил Светлане Стельмах. Она работала психологом в другом вузе, ВКГУ, и тоже была для меня одним из важных наставников в психологии.
Я стал убеждать её, что в Усть-Каменогорск обязательно нужно привезти Игоря Ляха.
Стельмах сначала сомневалась. Психоанализ в городе тогда практически не был известен, и она не была уверена, что люди вообще соберутся.
Я был уверен в обратном. Мне казалось, что достаточно увидеть Ляха в работе, чтобы стало понятно, почему мне это так понравилось.
В итоге его приезд состоялся.
Примерно в это же время я начал готовить тренинг Андрея Зайцева.
Никакого опыта организации таких мероприятий у меня не было. Мы с Зиадой Сабыровной около месяца ходили по аудиториям института.
Она договаривалась с преподавателями, а я заходил прямо во время занятий и рассказывал студентам разных специальностей, что такое психоанализ, кто приезжает и почему это вообще может быть интересно.
В итоге на тренинг Зайцева пришло около пятидесяти человек.
Он тогда сказал, что психоанализ в Усть-Каменогорске оказался непаханым полем. Со стороны, наверное, действительно могло показаться, что люди просто взяли и пришли. Я-то знал, сколько аудиторий мы за этот месяц обошли.
Получилось, что практически одновременно в городе прошли два психоаналитических тренинга с людьми, с которыми я познакомился в Новосибирске.
Уже не только книги
Через Стельмах и других знакомых психологов у меня появлялась возможность видеть и клиническую сторону профессии.
Как студент я бывал в психоневрологическом диспансере. Вместе с другими студентами мы могли присутствовать при разборе случаев, разговаривать с пациентами с тяжёлыми психическими расстройствами, задавать вопросы и наблюдать реакции.
Для меня это было первое близкое знакомство с такими состояниями, как шизофрения и то, что тогда ещё часто называли маниакально-депрессивным психозом.
Я вообще всегда старался сесть как можно ближе. Если это был тренинг, хотелось находиться рядом с ведущим. Если была возможность наблюдать клиническую работу, мне хотелось видеть человека перед собой, а не слушать о нём где-то с последнего ряда.
Позже эта привычка, наверное, очень естественно перешла в документальное кино.
После тренингов граница между учёбой и обычной жизнью постепенно стиралась. Мы могли большой компанией приехать к кому-нибудь домой и продолжать разговоры до глубокой ночи. Когда я приезжал в Новосибирск, Зайцев знакомил меня с психоаналитиками уже вне официальных мероприятий. Мы обсуждали книги, фильмы, людей, реальные случаи.
Через знакомых я однажды узнал о закрытой профессиональной лекции для врачей-психиатров, которую проводил профессор-психиатр Цезарь Короленко.
Мне удалось туда попасть.
До сих пор помню людей в белых халатах вокруг большого стола и себя с диктофоном практически рядом с Короленко.
Никакого сертификата там не предполагалось. Мне он был и не нужен. Хотелось услышать этого человека и записать лекцию.
Ещё в Новосибирске я довольно случайно познакомился с холотропным дыханием. У знакомого освободилось место на тренинге Владимира Трусова: человек, который должен был идти ситтером, не смог прийти, и вместо него позвали меня. Я вообще не знал, что меня ждёт, хотя к тому времени уже довольно глубоко занимался психологией, психоанализом и гипнозом.
На самой сессии я оказался рядом с участником и по ходу работы постоянно наблюдал, задавал Трусову вопросы и пытался понять происходящее. Этот опыт меня сильно зацепил. После этого несколько лет я читал Станислава Грофа, искал и скачивал обучающие записи, смотрел, как организуются такие сессии и как работает ведущий.
Позже в Усть-Каменогорске я самостоятельно подготовил и провёл для друзей групповую сессию холотропного дыхания. Это не было моей отдельной профессиональной специализацией, и сертифицированным ведущим этого метода я никогда себя не считал. Мне было важно другое: если какой-то подход действительно меня увлекал, мне хотелось не просто прочитать о нём, а разобраться достаточно глубоко, чтобы самому увидеть его работу изнутри.
Параллельно я проходил собственный групповой анализ, учился психоаналитическому консультированию и получал высшее психологическое образование.
Сейчас передо мной лежат документы, которые много лет я почти не открывал: «Психоаналитический подход в консультировании», «Введение в психоанализ», «Основы группового анализа».
В одном из сохранившихся сертификатов зафиксированы 40 академических часов теории и 80 академических часов персонального анализа в группе. Фактически собственный групповой анализ продолжался дальше, поэтому суммарно получилось больше ста часов.
В 2003 году я окончил Восточный гуманитарный институт по специальности «Психология». В дипломе написано: «психолог, преподаватель психологии».
В то время я всерьёз думал, что именно психология и психоанализ станут моей основной профессией.
Получилось немного иначе.
Ретроспективный видеосамоанализ
Основной моей работой стало кино. Но сейчас, оглядываясь назад, я уже не думаю, что психологическая часть биографии куда-то исчезла.
Более того, только в последние годы я начал формулировать для себя ещё один способ работы, который называю ретроспективным видеосамоанализом.
Видео в моей жизни вообще появилось очень рано. Отец снимал нашу семью ещё с конца восьмидесятых. Потом снимать начал я сам.
Сейчас я снимаю собственную дочь практически с первого дня её жизни. Ей пока всего несколько лет, и она уже с удовольствием пересматривает себя маленькую.
Мне давно кажется важным фиксировать не только праздники и события, которые заранее считаются значимыми. Обычный день иногда спустя годы оказывается намного интереснее торжественного события.
Недавно я нашёл свой дневник съёмок «Расщепления души», который вёл на кинофоруме в 2006 году. Уже тогда съёмка и монтаж помогали мне посмотреть на себя со стороны и продолжить собственный анализ. В одной из записей я рассказывал, как утром занимался самоанализом с помощью свободных ассоциаций по Фрейду, а вечером превращал появившиеся образы в съёмочную сцену.
В 2008 году в статье о «Расщеплении души» наш подход описали как попытку фиксировать собственное бессознательное на киноплёнку. А в 2013 году я уже использовал название «Кинопсихоанализ» и проводил мастер-класс о психологии кино, влиянии на зрителя и самостоятельной работе с фильмом.
Сейчас я называю одну из частей этого подхода ретроспективным видеосамоанализом. Это когда возвращаешься к своим записям через много лет и смотришь на собственную жизнь уже с сегодняшней точки зрения.
Когда ты снимаешь происходящее сейчас, ты ещё не всегда понимаешь, на что именно смотришь.
С архивом «Субкультуры» у меня происходит именно это.
Я уже несколько лет пересматриваю огромное количество старых записей, на которых вижу себя, друзей, музыкантов, наши разговоры и отношения. И одновременно всё это монтирую.
В какой-то момент понимаешь, что занимаешься уже не только восстановлением истории группы.
Ты разбираешь самого себя.
Память за десятилетия многое меняет. Какие-то события становятся важнее, другие стираются, отдельные эпизоды вообще начинают восприниматься иначе. А потом включаешь запись и встречаешь там себя настоящего, каким был в конкретную минуту.
Просмотр старого архива иногда похож на возвращение в то состояние. Особенно когда работаешь с материалом долго, пересматриваешь одну сцену много раз, слушаешь голоса людей, которых давно не видел.
А монтаж заставляет ещё глубже разбирать материал. Ты выбираешь, что поставить рядом, замечаешь связи между событиями и начинаешь понимать вещи, которые в тот момент вообще не осознавал.
Для себя я и называю это ретроспективным видеосамоанализом.
Это не психотерапевтический метод в клиническом смысле и не попытка заменить обычный психоанализ просмотром домашних видеозаписей. Скорее это один из способов исследовать собственную биографию, когда у тебя сохранился большой визуальный архив.
И эта работа применяется у меня не только к себе.
Когда я снимаю другого человека, камера сохраняет огромное количество того, что невозможно заметить во время самого разговора. Интонацию, паузу, смену выражения лица, реакцию на вопрос, движение, которое в момент съёмки кажется совершенно незначительным.
Камера не даёт готовой истины о человеке. Но она сохраняет материал, к которому можно вернуться позже и увидеть что-то, чего ты не заметил сразу.
Наверное, поэтому психологическое образование и психоаналитический опыт так естественно смешались у меня с режиссурой.
Когда я разговариваю с героем документального фильма, меня редко интересует только информация. Я замечаю, почему человек выбирает именно эти слова, почему одну историю рассказывает свободно, а около другой неожиданно останавливается, что происходит во время паузы и в какой момент возникает настоящее доверие.
Я не провожу психоанализ героев перед камерой, это совсем другая ситуация.
Но то, чему я когда-то учился, сильно повлияло на способ, которым я смотрю на человека.
Наверное, поэтому спустя много лет появился документальный проект «Психология характера».
Своя биография
А теперь я неожиданно применяю тот же интерес к собственной жизни.
Лёха в этой истории для меня особенно показателен.
Сначала мы вместе открывали рок-н-ролл. Потом несколько лет прожили совершенно отдельно и, встретившись снова, обнаружили, что оба независимо друг от друга увлеклись психологией. Именно он рассказал мне про первые семинары, потом позвал в Новосибирск, а дальше эта история уже начала жить своей жизнью.
Если бы рядом оказались другие люди, всё, наверное, сложилось бы иначе. Не обязательно хуже или лучше, просто иначе.
И сейчас мне интересно разбирать именно такие моменты.
Не столько перечислять, что и в каком году произошло, сколько смотреть, почему одна случайная встреча, разговор или человек вдруг меняли направление жизни.
Иногда понять это можно только спустя много лет.
А если тебе повезло и в тот момент рядом была камера, кое-что можно ещё и пересмотреть.
