Иногда страх живёт в человеке так давно, что уже невозможно вспомнить себя без него. Этот страх проявляется фоном, как постоянное внутреннее «будь готов», не расслабляйся, не доверяй до конца, не отпускай контроль. И когда мы смотрим на взрослого человека, мы решаем, что это характер, проявленный через силу, жесткость, самостоятельность.
Но стоит пройти глубже (в глубину гнева, гордыни, в привычку быть в постоянном напряжении), как под слоем масок мы встречаем ребёнка. Очень маленького и уставшего.
Когда человек в раннем детстве пережил тяжелое заболевание, для него это не просто болезнь. Это вторжение в саму основу ощущения безопасности. В четыре года мир ещё только складывается. Тело — это дом. Мир — это что-то большое и непонятное, но в идеале доброе. И вдруг тело становится источником боли, ограничений, непредсказуемости. Мир сужается до «нельзя»: нельзя бегать, нельзя играть, нельзя как все.
Ребёнок не формулирует это словами, но он чувствует: со мной что-то не так. Я какой-то неправильный. И если никто не помогает ему прожить эту боль, она уходит глубоко внутрь. И начинает там гнить, превращаясь в обиду. Обиду на жизнь за то, что она так началась. Обиду на Бога за то, что допустил. Обиду на сам факт своей уязвимости.
В какой-то момент эта обида становится невыносимой. Тогда психика делает единственное, что умеет — создаёт жесткую защиту. Так появляется страх, как единственно возможный способ существования. Если мир способен причинять боль, нужно всё время быть начеку. Если тело может подвести, нужно держать его под контролем. Если однажды было так страшно, что казалось — это навсегда, — значит, нужно больше никогда не позволить себе оказаться беспомощным. Страх становится внутренним стражем. Он стоит у входа и говорит: я не допущу повторения. И ребёнок соглашается. Потому что другой опоры у него нет.
Проходят годы. Ребёнок вырастает. Страж остаётся. Он учит чувствовать пространство на тонком уровне. Он развивает способность видеть скрытое. Он даёт силу, собранность, способность быстро ориентироваться. Он делает человека выживающим. Но не отпускает, даже когда реальной угрозы больше нет. И тогда вся жизнь начинает пропускаться сквозь фильтр. Любое событие — через призму «а вдруг». Любая радость — с тенью ожидания, что сейчас что-то испортится.
Когда мы вошли в поле страха, он выглядел чудовищем. И если к нему подойти с идеей «растворить», напряжение возрастало. Потому что он слишком долго жил на «этой территории», слишком долго здесь был главным: без него может обрушиться вся система.
Но в какой-то момент стал доступен проход туда, где этот страх родился. К мальчику, который однажды почувствовал себя обречённым. К тому моменту, где родилось ощущение: я останусь таким навсегда, я не смогу быть нормальным. И рядом с этим ребёнком встал взрослый. Тот, кто уже прошёл путь. Кто доказал самой своей жизнью, что «навсегда» не случилось. Что тело выжило. Что личность сформировалась. Что сила есть.
Когда взрослый внутри взял ребенка на руки, ребенок успокоился. Он больше не должен был оставаться со страхом один на один. Появилась опора и устойчивость. И вера. И тогда страх начал отступать, растворяться. Но все же в нем оставалась важная часть, которую необходимо было присвоить — чувствительность, способность видеть глубину, умение ориентироваться в сложных пространствах.
И пришло осознание: я держался за страх, потому что он был моей единственной, хоть и иллюзорной, опорой, единственной гарантией. Он давал иллюзию стабильности, когда внутри было пусто. Но когда иллюзия больше не нужна, страх начал растворяться. Его перестали кормить вниманием, тотальной верой в его необходимость. И внутри появилась тишина, и словно освободилось место для спокойного дыхания.
И человек начинает жить не из беспомощности и страха, а из взрослого состояния, где боль — часть истории, но не её центр.
