Психоанализ с момента своего рождения несёт в себе структурную черту, которую сам же и описывает лучше всех: презумпцию смысла на месте возможной случайности. Даже так — можно сказать психоанализ построен на радикальном отказе от случайности. Оговорка не случайна, лестница во сне — не просто лестница, кашель — не просто кашель, а всегда что-то ещё, и это «ещё» почти неизбежно окрашено в цвета желания, агрессии или запрета. Мир, в котором ничто не является случайным, а каждая деталь отсылает к скрытому порядку, — это мир, поразительно близкий к тому, что психиатрия XIX–XX веков называла паранойей.
Фрейд не только заметил это, но и сформулировал с характерной для него прямотой. В работе «Психоаналитические заметки об одном автобиографическом описании случая паранойи ( dementia paranoides)» (1911), посвящённой мемуарам судьи Шребера, он пишет: «между бредом параноика и нашей собственной теорией существует поразительное сходство», имея в виду систематичность, несокрушимую связность и тотальную интерпретацию, подчиненные единой объяснительной схеме. Он говорит, цитируя самого себя, что бред параноиков имеет «неприятное внешнее сходство и внутреннее родство» с философскими системами в целом, включая и его собственную, разумеется.
И параноик и психоаналитик заняты поиском скрытых связей; оба верят, что поверхность обманчива, а истина скрыта или вытеснена.
Свободные ассоциации? Шифр. Перенос? Инсценировка. Речь анализанта? Скрытое послание от большого Другого, которое субъект произносит вопреки себе. Банан это фаллос, вобщем.
Герменевтика подозрения стала дефолтным режимом современной критической мысли.
Параноидальная машина психоанализа захватывает потоки желания и запирает их в треугольнике папа–мама–ребёнок, а потом выдаёт это за истину, потенциально не только освобождающую, но и кастрирующую.
И тем не менее, разница, конечно, есть. Параноик страдает от своей системы — она его изолирует, пугает, иногда доводит до опасных действий. Психоаналитик (и анализант в процессе) скорее исследуют ее — систематично, методично, в контролируемой обстановке кабинета и не без удовольствия. Паранойя пациента разрушительна и хаотична; паранойя метода продуктивна и даже терапевтична. В итоге один и тот же механизм — «всё обо мне и против меня» — в кабинете становится инструментом, а за его пределами — тюрьмой.
В кабинете сеттинг призван контейнировать деструктивные аспекты паранойи с помощью ограниченного времени, нейтральности аналитика, метакогнитивной дистанции «как будто». Паранойя в нем разворачивается как гипотеза, перенос — как материал для работы, гиперсвязность — как нарратив, подлежащий ревизии. Это снижает напряжение, повышает гибкость, способствует любопытству, исследованию, развитию.
В психозе рамки нет: убеждения фиксированы, дистанция утрачена, всё буквально и тотально; вместо игры смыслов — застывшая система, вместо удовольствия — изоляция и ужас.
Паранойя больше не инструмент — она вся реальность, из которой не найти выхода. Она не учит ничему новому, она только подтверждает себя снова и снова.
Можно ли назвать психоанализ параноидальным? Пожалуй, да. Но возможно описанное выше «приручение» психоанализом этого механизма, взятие его в союзники единственный способ превратить симптом в ресурс.
