На первом курсе магистратуры мы читали учебник Ральфа Гринсона «Техника и практика психоанализа». Классический труд, обязательный для любого будущего аналитика: четкий, структурированный, с ясными правилами и границами. Я помню, как меня впечатлило предисловие, где Гринсон сетовал на закрытость психоаналитических сообществ и нежелание коллег делиться процессом работы – ведь в терапии активно задействованы личность и психика самого аналитика.
Но о личности автора учебника я тогда ничего не знала.
Недавно дочитала книгу Мишеля Шнайдера «Последний сеанс Мэрилин» – документальное исследование отношений Мэрилин Монро с её последним психоаналитиком Ральфом Гринсоном. И это чтение заставило меня совершенно иначе взглянуть на знакомый учебник. Потому что история Гринсона и Монро – это трагическая иллюстрация того, как блестящий теоретик может провалиться в практике, не справившись с собственным бессознательным.
Ральф Гринсон: между сценой и кушеткой
Мишель Шнайдер рисует фигуру Гринсона с большой симпатией и без излишнего морализаторства. Это интеллектуал, блестяще владеющий словом, любимый сын своих родителей, который… всю жизнь мечтал быть актером.
Здесь кроется первый важный конфликт. Гринсон хотел работать с образами, хотел быть на сцене, но стал аналитиком. И, словно компенсируя эту нереализованность, он лечил почти исключительно представителей киноиндустрии. Голливуд 50-60-х годов был пропитан психоанализом, и Гринсон оказался в самом центре этого мира.
Мэрилин Монро пришла к нему в 1960 году. Ей было 34 года, за плечами – три развода, бесконечные съемки, зависимость от барбитуратов и глубочайшая экзистенциальная пустота. Женщина, которая могла воплотить на экране любой образ, но в жизни мучительно боялась произнести реплику на съемочной площадке. Женщина, которую, по ее собственным ощущениям, «никто никогда не любил».
Они были обречены стать друг для друга кем-то большим, чем просто врач и пациентка. Потому что встретились не просто два человека, а две идентичности: аналитик, мечтавший быть актером, и актриса, отчаянно нуждавшаяся в том, чтобы кто-то стал для нее реальным, а не экранным.
Этические нарушения: что пошло не так
Гринсон никогда публично не признавал, что допускал ошибки в лечении Мэрилин. Но книга Шнайдера шаг за шагом восстанавливает картину того, что происходило в последний год ее жизни.
Во-первых, вторжение в жизнь пациентки. Гринсон впустил Мэрилин в свой дом и в свою семью. Она стала не просто пациенткой, а почти членом семьи – обедала с ними, проводила время, общалась с детьми аналитика.
Во-вторых, тотальный контроль. Гринсон решал за Мэрилин вопросы, связанные со съемками, обсуждал контракты, говорил, с какими мужчинами ей стоит встречаться, а с какими – разорвать отношения. Он фактически взял на себя роль менеджера, отца, мужа – кого угодно, только не нейтрального аналитика.
В-третьих, нарушение сеттинга. Сеансы проходили не в кабинете, а в самых разных местах. Границы, которые Гринсон так блестяще описал в своем учебнике, в реальной работе с Мэрилин были полностью размыты.
Ирония судьбы: через несколько лет после смерти своей самой выдающейся пациентки Гринсон допишет и опубликует учебник, где будут четко прописаны все этические нормы и правила ведения психоаналитической работы. Те самые правила, которые он сам грубо нарушал.
Контрперенос и слепое пятно: почему это случилось
Случай Гринсона – классический пример того, что в психоанализе называется слепым пятном аналитика. Это зона, в которую он не может или не хочет смотреть, потому что там слишком много его собственного непроработанного материала.
Что привело Гринсона к потере границ?
Идентификация с пациенткой. Мэрилин была для него не просто клиенткой, а воплощением всего, с чем он сам был в конфликте. Она могла играть любые роли – он мог только лечить тех, кто играет. Вероятно, бессознательно он хотел быть ею или хотя бы быть рядом с этой магией.
Нарциссический захват. Лечить самую знаменитую женщину мира – это колоссальный нарциссический вызов. Гринсон, вероятно, чувствовал себя избранным, особенным. И эта иллюзия собственной исключительности мешала видеть реальность: он не спасал Мэрилин, он терял ее.
Работа с не-невротическим пациентом. Шнайдер пишет, что Мэрилин была очевидно не-невротическим пациентом – скорее, с пограничной или даже психотической структурой.
Такие пациенты обладают колоссальной способностью затягивать терапевта в свои динамики, провоцировать на нарушение границ, требовать от Другого того, чего они недополучили в раннем детстве – тотальной любви, абсолютного принятия, полного слияния. И удерживать границы с такими пациентами невероятно трудно.
Гринсон не справился. Он поддался динамике, отрицая, что у него самого есть бессознательное, которое тоже может быть затронуто. Он повел себя так, будто он – чистый лист, только инструмент, а не живой человек со своими конфликтами и желаниями.
Завещание Мэрилин: жест глубокого понимания
Самая трогательная и символическая деталь этой истории – завещание Мэрилин. Большую часть своих средств она оставила Лондонскому центру Анны Фрейд, Институту исследования долговременных воздействий психоанализа и психотерапии на детей с нарушениями эмоциональной сферы.
Анна Фрейд посвятила свою жизнь изучению детской травмы, нарушений привязанности, последствий ранних разрывов. Мэрилин Монро провела детство в нескольких приемных семьях, скитаясь, не зная материнской любви и стабильности. Она не была теоретиком психоанализа, но на глубинном, экзистенциальном уровне она понимала: ее страдания родом оттуда, из раннего детства, из тех лет, когда никто не мог дать ей надежной привязанности.
Деньги Мэрилин были потрачены Анной Фрейд на работу, сосредоточенную на страданиях детей, которые, как и сама Монро, провели свое детство в приемных семьях.
В этом жесте – колоссальная глубина. Мэрилин не просто отблагодарила психоанализ. Она указала на истинную причину своей боли и сделала все, чтобы другие дети с такой же травмой получили помощь. Это акт невероятной осознанности, которая, увы, не спасла ее саму.
Выводы для практики: чему учит нас случай Гринсона и Монро
История последнего сеанса Мэрилин – это не просто трагическая биографическая страница. Это мощный профессиональный урок для каждого психолога и психотерапевта.
Урок 1. Теория не защищает от ошибок. Можно блестяще знать технику, написать учебник, учить других – и все равно провалиться в собственных слепых зонах. Знание правил не равно умению их соблюдать.
Урок 2. Работа с тяжелыми пациентами требует супервизии. Особенно если пациент знаменит, особенно если он вызывает сильные чувства, особенно если кажется, что только вы можете его спасти. Именно в таких случаях супервизор становится не роскошью, а условием выживания и для пациента, и для терапевта.
Урок 3. Собственная терапия аналитика – не формальность. Гринсон, вероятно, проходил личный анализ. Но очевидно, что какие-то зоны остались не проработанными. Влечение к сцене, нереализованные амбиции, возможно, нарциссические структуры – все это сыграло роль в его падении.
Урок 4. Границы – это не враг терапии, а ее условие. В работе с пограничными пациентами особенно велик соблазн стать для них «хорошим родителем», дать то, чего они были лишены. Но терапевт не может заменить мать. Попытка сделать это разрушает и терапию, и часто – пациента. Потому что никакой реальный человек не выдержит быть идеальным родителем для взрослого с детской травмой.
Урок 5. Отрицание собственного бессознательного – путь к катастрофе. Фраза «я все контролирую, я профессионал, меня это не касается» – самая опасная в нашей профессии. Касается. Всегда касается.
Книга Мишеля Шнайдера написана с большой любовью к психоанализу. В ней нет дешевого морализаторства, нет желания осудить Гринсона или представить Мэрилин только жертвой. Это грустная, мудрая история о том, как двое людей – гениальный аналитик и гениальная актриса – встретились и не смогли спасти друг друга.
Мэрилин умерла в 1962 году. Гринсон прожил еще долгую жизнь, написал учебник, воспитал учеников. Но, кажется, так и не смог публично признать свои ошибки. Возможно, потому что признать их значило бы встретиться с тем самым собственным бессознательным, о котором он так хорошо писал в предисловии.
Вопросы для себя (и для коллег):
Есть ли у меня пациенты, которые вызывают у меня слишком сильные чувства – восторг, жалость, желание спасти, раздражение?
Какие мои собственные непрожитые конфликты могут резонировать с историей пациента?
Где проходит граница между эмпатией и слиянием, между поддержкой и замещением собой реальной жизни пациента?
Кому я могу показать свои «слепые пятна»? Есть ли у меня супервизор, которому я доверяю настолько, чтобы быть уязвимым?
Не превращаю ли я терапию в способ удовлетворения собственных амбиций или нереализованных желаний?
История Мэрилин и Гринсона – это напоминание о том, что в кабинете всегда двое. И у обоих есть бессознательное.
