Интерес к антиквариату, с психоаналитической точки зрения, выходит далеко за рамки простого стремления обладать красивыми или редкими вещами. Для психоанализа старинный предмет — это не просто объект. Он может выступать как носитель памяти, как символ утраты, как способ установления связи с прошлым – личным или коллективным — или даже как средство защиты от тревоги. И принимая во внимание многогранность символического значения предметов старины, не удивительно, что коллекционирование антиквариата неоднократно становилось предметом размышлений психоаналитиков, начиная с самого Зигмунда Фрейда.
Как известно, Фрейд был страстным коллекционером древностей. К концу жизни он собрал более 2500 античных предметов и прямо связывал археологию с психоанализом. В своей ранней работе «Исследования истерии» (1895), написанной совместно с Йозефом Брейером, он отмечает: «Этот метод (психоанализ) состоял в расчистке патогенного психического материала слой за слоем, и мы любили сравнивать его с техникой раскопок погребённого города». Позднее Фрейд неоднократно возвращался к этой метафоре:
- в работе «Бред и сны в «Градиве» Йенсена» (1907) он вновь сопоставляет деятельность аналитика с работой археолога;
- в «Недовольстве культурой» (1930) он развивает знаменитое сравнение психики с Римом, где все исторические слои продолжают существовать одновременно;
- в статье «Конструкции в анализе» (1937) он уточняет различие между археологом и аналитиком: археолог восстанавливает материальные остатки прошлого, тогда как аналитик помогает пациенту реконструировать психическую историю.
После Фрейда идеи, способствующие пониманию символического значения антиквариата, появляются в теории Мелани Кляйн. На их основе можно сформулировать гипотезу, согласно которой старинная вещь выполняет функцию контейнера памяти, помогая сохранять эмоциональную связь с утраченными людьми.
Кляйн пишет о том, что способность сохранять внутренний образ любимого объекта после его утраты является важнейшим достижением психики. Эта идея развивается в нескольких ее работах.
Самая важная из них, пожалуй, «Скорбь и ее связь с маниакально-депрессивными состояниями» (1940). Именно в этой статье Кляйн показывает, что успешное переживание утраты зависит не столько от отказа от объекта – реального человека, сколько от сохранности внутреннего хорошего объекта. Когда любимый человек умирает или становится недоступен, психика переживает угрозу утраты не только внешнего объекта, но и части внутреннего мира. Если же внутренний хороший объект достаточно устойчив (то есть процессы развития связанные с интроецированием родительских фигур прошли относительно благополучно), субъект способен вынести скорбь и сохранить чувство непрерывности своего существования.
Одна из ключевых мыслей статьи заключается в следующем. Во время нормальной скорби человек заново устанавливает внутри себя любимый объект, который казался утраченным, и тем самым восстанавливает свой внутренний мир. Именно здесь рождается знаменитая кляйнианская идея, что работа скорби — это реинтроекция (или восстановление) хорошего внутреннего объекта. Эта мысль постепенно складывается в двух ее работах:
1. «Вклад в психогенез маниакально-депрессивных состояний» (1935). Здесь Кляйн вводит понятие депрессивной позиции. Ее главные тезисы:
- зрелость начинается тогда, когда ребенок способен воспринимать мать как единый объект, а не как отдельно «хорошую» и «плохую» грудь;
- одновременно появляется страх повредить любимый объект собственной агрессией;
- возникает стремление к репарации;
- успешное разрешение депрессивной позиции приводит к уверенности, что любимый объект можно сохранить внутри себя, несмотря на разрушительные фантазии.
По сути, именно здесь впервые появляется идея, которую позже Кляйн развернет в статье о скорби.
2. В более поздней работе «Заметки о некоторых шизоидных механизмахЗ» (1946) Кляйн показывает, что способность удерживать хороший внутренний объект является основой психической интеграции вообще. Если эта способность нарушена, внутренний мир начинает распадаться на фрагменты, а хорошие объекты постоянно ощущаются как исчезающие или преследуемые.
Таким образом, на основе идей Кляйн можно предположить, что у некоторых людей коллекционирование становится бессознательной попыткой «собирать» хорошие объекты: вещи, в отличие от людей, можно контролировать, тем самым защищая себя от потери.
Следующим важным автором, которого необходимо упомянуть в связи с интересующей нас темой, является немецкий философ и культуролог Вальтер Беньямин (Walter Benjamin). Хотя Беньямин не был психоаналитиком, его идеи, изложенные в эссе о коллекционерах «Я распаковываю свою библиотеку (речь собирателя книг)» очень близки психоаналитическому подходу. В частности, он пишет: «Для коллекционера владение — наиболее интимное отношение, которое может существовать между человеком и вещью». Таким образом, для Беньямина коллекционер не владеет вещью — он вступает с ней в отношения.
Важным понятием концепции Беньямина становится понятие ауры. Аура возникает благодаря уникальности объекта, его неповторимому присутствию во времени. Потёртости, микротрещины, старая бронза — всё это воспринимается не как дефект, а как свидетельство уникальной судьбы вещи. Коллекционер же выполняет функцию «спасителя» такой вещи, извлекая ее из потока утилитарной жизни и давая ей новый дом. И тогда забота о старинном предмете может стать символической формой заботы о собственных забытых частях личности.
Дальнейшему осмыслению символического значения антиквариата очень помогают работы современного британского аналитика Кристофера Болласа (Christopher Bollas).
Наиболее известная идея Болласа — концепция «трансформативного объекта» (transformational object), изложенная в книге «Тень объекта».
Боллас исходит из того, что первый опыт трансформации младенец получает через мать. Мать не просто удовлетворяет потребности ребёнка, а изменяет его внутреннее состояние: успокаивает тревогу, превращает голод в насыщение, хаос в порядок. Поэтому во взрослой жизни человек нередко ищет не объект сам по себе, а переживание, которое объект способен вызвать. Боллас пишет: «Первым эстетическим опытом человека является переживание им особого состояния рядом с матерью». Тоска по этой удивительной близости, желание избавиться от тревог и вызовов взрослой жизни и вновь погрузиться в состояние покоя, ощутить глубину времени, защищенность и связь с чем-то бОльшим, чем он сам может находить выражение в поиске контакта с антикварными вещами.
Боллас также вводит понятие «непомысленное известное» (the unthought known). Вслед за многими психоаналитиками он говорит о том, что значительная часть психической жизни существует до слов и до сознательных представлений. Именно поэтому, по мнению Болласа, некоторые вещи кажутся человеку «своими» ещё до того, как он понимает почему. То есть старинная вещь может входить в резонанс с ранними эмоциональными переживаниями, которые никогда не были символизированы словами.
Боллас часто писал о том, что человек выбирает объекты, соответствующие его «идиоме» (idiom) — уникальному способу быть собой. Тогда любовь к определённому типу антиквариата может выражать поиск объектов, которые поддерживают ощущение собственной подлинности. Не случайно многие коллекционеры говорят: «Эта вещь меня нашла». И это не просто романтическая метафора: иногда человек действительно переживает встречу с объектом как узнавание части собственного внутреннего мира.
С концепциями Беньямина и Болласа частично перекликается интерпретация коллекционирования, предложенная немецким психоаналитиком Вернером Мюнстербергером в книге «Коллекционирование: неуправляемая страсть»(1993).
Согласно его представлениям, стремление собирать предметы нередко связано с ранним опытом утраты, одиночества и тревоги. Коллекция становится своеобразной системой психологической защиты.
Характеризуя коллекционеров, Мюнстербергер пишет о них как о людях, одержимых «потребностью в магическом избавлении от отчаяния и беспомощности». Как и Беньямин, он использует понятие ауры, отмечая, что антиквариат привлекателен потому, что старинные вещи обладают особой аурой устойчивости. Они пережили поколения людей, войны, катастрофы и тем самым символически обещают победу над разрушительным течением времени. Коллекционер, приобретая такую вещь, словно присваивает себе часть её долговечности.
Выстраивая свою концепцию Мюнстербергер опирался на идеи Дональда Винникотта – аналитика, который ввёл понятие «переходного объекта» — любимой игрушки, одеяла или иной вещи, которая помогает ребёнку переносить отсутствие матери. По мнению Мюнстербергера антикварные вещи могут выполнять ту же психологическую функцию. Они обладают уникальной биографией и в силу этого кажутся «живыми», храня в себе следы прежних владельцев. В отличие от серийного современного товара, антиквариат может восприниматься и переживаться как нечто единственное и незаменимое. Поэтому эмоциональная связь с предметами старины часто оказывается очень сильной.
Подводя итог этому небольшому обзору, позволю себе сформулировать некоторые вопросы, над которыми мы можем поразмышлять вместе с нашими клиентами, в жизни которых есть место интересу к старине и/или антикварным вещам. Они не обязательно должны быть озвучены, но их важно держать в голове:
- Что именно привлекает в старинных вещах? Следы времени или, наоборот, их сохранность?
- Любит ли клиент реставрированные вещи или вещи с патиной и повреждениями?
- Возникает ли ощущение, что антикварные предметы «хранят душу» прежних владельцев?
- Если клиент посещает антикварные магазины, что он чувствует, попадая в это особое пространство? Какие вещи привлекают его в первую очередь?
- Когда впервые появился интерес к антикварным вещам и что происходило в жизни клиента в это время?
продолжение следует
Иллюстрация к статье: Питер Клас (Pieter Claesz). Ванитас со скрипкой и стеклянным шаром. 1628. Из открытого источника
